"Бодрствуйте о жизни вашей: да не погаснут светильники ваши. Часто сходитесь вместе, исследуя то, что полезно душам вашим"Дидахе
Среда, 20.09.2017, 06:58
Приветствую Вас Гость | RSSГлавная | Регистрация | Вход
Меню сайта
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Телефон
Задать вопрос можно по телефону:
Поиск

Поделиться этой страницей:

Чарльз Додд

   Основатель христианства

Начало здесь

Кроме того, было сказано, что действия Его опасны сами по себе, ибо могут вызвать гнев римских властей, гибельный для еврейской общины. Черту подвел первосвященник Каиафа, с грубой прямотой изложивший суть дела, как он ее понимал: "Лучше для вас, чтобы один человек умер за народ, а не весь народ погиб"16. Характер дела таков, что слова эти — не пустая формальность; они точно передают точку зрения священнослужителей; Иисуса надобно "устранить', чтобы не нарушилось непрочное равновесие, которое позволяло Иудее пользоваться ограниченной автономией при римском владычестве. Совет полагал, что есть все основания действовать: во всяком случае, они должны схватить Иисуса, а наместник скорее всего санкционирует арест, поскольку это можно подать как заботу об охране общественного спокойствия.

Решившись на действия, действовать следовало как можно быстрее, по возможности — до Пасхи, которая была очень близко. Город уже наполнялся паломниками. Многие из них, наверное, сочувствовали Иисусу, и, если бы власти попытались открыто схватить Его, толпа могла броситься на помощь: произошли бы беспорядки, вмешались бы римляне, а этого как раз и хотелось избежать. Иисус, сознававший опасность, старался теперь не появляться в городе после наступления темноты; Он либо оставался у друзей в Вифании, либо уходил на Масличную гору, где несколько человек легко могли остаться незамеченными среди многочисленных паломников, расположившихся там. Таким образом, схватить Его было не так-то просто. Но тут подвернулся неожиданный выход. Один из двенадцати ближайших сподвижников Иисуса согласился помочь властям.

Выяснить, почему Иуда Искариот совершил поступок, сделавший его имя символом самого низкого предательства, должно быть, невозможно. Правда, Матфей обстоятельно повествует о сделке между священниками и Иудой, он даже знает, сколько заплатили за предательство. Но здесь мы вправе заподозрить евангелиста в домыслах, тем более что он приводит поучительную историю и о покаянии предателя, и о его страшном конце. Кстати, история эта не совпадает с другой версией, изложенной в Деяниях

Апостолов. Существует и третья, отличная от этих двух, которую, насколько нам известно, и распространяла раннехристианская Церковь. Вполне естественно, что вокруг чудовищного предательства возникали легенды. Марк и Лука просто сообщают, что Иуда пришел к священникам и предложил предать своего учителя, а они ему заплатили. Иоанн ничего не говорит о плате, но, как и Лука, утверждает, что Иуда совершил предательство по наущению дьявола; то есть это чисто иррациональное злодеяние, которое им непонятно. Больше евангелисты, по-видимому, ничего не знали. Наверное, могли и заплатить, но маловероятно, чтобы столь человеческий, хотя и низкий мотив, как простая корысть, решил все дело. Предатели редко стремятся прежде всего к деньгам, хотя в большинстве случаев в основе предательства и лежит какая-то сделка. Обычно ими правят глубоко скрытая неудовлетворенность, обида, уязвленная гордость, искаженные идеалы. Нетрудно представить себе, что Иуда действовал по тем же причинам; можно даже воссоздавать психологическую подоплеку его поступка. Но все это лишь догадки. Ничего достоверного мы не знаем. Должно быть, ничего не знали и те, кто поведали первыми о евангельских событиях. "Диавол уже заронил в сердце Иуды Симонова Искариота намерение предать Его"17 — больше нам не дано.

Теперь путь был свободен — священники получили возможность быстро и тайно схватить Иисуса. Однажды вечером, на той же неделе, Иисус и двенадцать Его учеников отправились, с должными предосторожностями, в один иерусалимский дом, где им отвели комнату. Не исключено, что хозяин сочувствовал Иисусу, но человек этот предпочел остаться неизвестным (таких, вероятно, было немало). Там и состоялась совместная трапезае оказавшаяся последней. В воздухе витали дурные предчувствия. Трапеза была необычной. По-видимому, Пасха еще не наступила, однако Иисус и Его ученики праздновали именно Пасху (мы знаем, что официального календаря в то время придерживались не все). События прошлого, с которыми связан этот праздник, приходили на память, отзываясь смятением чувств. Но слова и действия Иисуса придали событию новый смысл. На столе были хлеб и вино; мы уже говорили о глубоком значении, которое Иисус придавал преломлению хлеба и разделению чаши, — повторяться не будем.

По окончании трапезы Иисус и ученики, покинув дом, направились в уже знакомое место — на Масличную гору, по ту сторону долины, за восточными воротами. Иуда Искариот ушел раньше, видимо, сославшись на какое-то дело, ибо он у них был казначеем, хранителем скромных денежных средств. Остальные, как можно понять, были и возбуждены, и растерянны. Они ощущали, что находятся в самом центре важных событий, но совершенно не представляли себе, что на них надвигается. "Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение", сказал Иисус. Для Него же час гибели был неминуем. Ужас и тоска охватили Его. Он говорит им: "Объята скорбью душа Моя до смерти". Так пишет Марк, единственный раз нарушая свою суровую сдержанность. Потом Иисус оставил друзей и, отойдя недалеко, предался уединенной, мучительной молитве. Через какое-то время Он вернулся к ним, спокойный и решительный. "Вставайте, идем. Вот предающий Меня близко". Едва Он это сказал, между маслинами засверкали огни и вышли вооруженные люди, которых вел Иуда. Ученики попытались было сопротивляться, но Иисус остановил их и сдался добровольно. Ученики рассеялись, а Он оказался в руках врагов.

Схватили Его, как и хотелось священникам, тихо и незаметно. На помощь никто не пришел. Теперь пленника надо было судить. Из евангельского повествования видно, что судили Его как бы дважды — в санхедрине и перед прокуратором Иудеи. Оба суда закончились смертным приговором, но обвинения были разные.

Не следует забывать о двусмысленном положении еврейского санхедрина. Санхедрин считал себя высшим советом Израиля, имеющим право применять неоспоримый Закон, данный Моисею Всемогущим на горе Синай. Фактически же Иудея была римской провинцией, а санхедрин — местным органом власти, чьи права оставались такими, как хочет Рим, и не более того. Империя милостиво попускала некоторую автономию Иудеи, и санхедрин имел полномочия судебного органа, в особенности когда речь шла об установлениях и обычаях веры. Но отвечал за все наместник. Он, в частности, рассматривал и все дела, где вставал вопрос о смертном приговоре. Этот принцип действовал по всей империи, кроме немногочисленных свободных городов, где местный суд мог и казнить, и миловать; но они, как правило, были присоединены к империи по договору, а не завоеваны. Разумеется, Иерусалим не входил в их число, и нет никаких оснований предполагать, что санхедрин обладал такой привилегией. Иногда он, возможно, и действовал ultra vires (Вне пределов собственной компетенции (лат.).), а наместник предпочитал остаться в стороне — такие случаи известны, хотя очень редки. Но с Иисусом из Назарета, по некоторым причинам, отступать от Закона было нельзя.

Священники преследовали две дели: устранить Иисуса, предав Его смерти, и опорочить Его. Поэтому смертный приговор должен был вынести по всем правилам сам римский наместник. Чтобы обеспечить такой приговор, вернее всего было обвинить Иисуса в мятеже. Но такое обвинение не опорочило, а возвеличило бы Его в глазах евреев. Санхедрину требовалось доказать, что Он повинен в святотатстве. Достоинство суда обеспечивало должное уважение к приговору. Однако фактически санхедрин мог действовать лишь как суд первой инстанции. По свидетельству Евангелий, так оно и было. Хотя санхедрин признал Иисуса виновным и приговорил Его к смерти, священникам пришлось обратиться к наместнику не как судьям, пришедшим за утверждением приговора, но как обвинителям. В этом согласны все Евангелия. Следовательно, судебное разбирательство в санхедрине приобретало характер предварительного расследования, определяющего, какое обвинение более приемлемо для полномочного суда. Такова юридическая сторона дела; однако для правоверного еврея приговор санхедрина был значим сам по себе, и талмудическая традиция гласит, что смертный приговор Иисусу вынес санхедрин; о наместнике нет и речи, что вполне понятно.

Иисуса схватили глубокой ночью. Естественно, в такое время санхедрин заседать не мог. Но по меньшей мере один человек не спал и дожидался — Анна, бывший первосвященник, ныне "серый кардинал", правивший тайно за своего зятя Каиафу, который занимал при Понтии Пилате этот высокий пост. Пленника сразу привели к нему для личной беседы "об учениках Его и об учении Его". Так сообщает Иоанн (другие евангелисты ничего об этом не говорят). Кроме того, он пишет, будто один из учеников Иисуса, знакомый с первосвященником, тайно пробрался к нему в дом, — тем самым, видимо, намекая, что его сведения вполне достоверны.

Тем временем, наверное, членов санхедрина оповещали о случившемся, чтобы обеспечить присутствие всех на спешно созываемом совете. Несомненно, пришли они не в ту же минуту; нам следует, должно быть, согласиться с Лукой, который пишет, что в полном составе и под началом первосвященника санхедрин собрался только утром. Тогда все совпадает и с тем, что нам известно из еврейских источников о судебном разбирательстве. Если же совет собрался ночью, как может показаться из Евангелий от Марка и от Матфея, сам первосвященник нарушил строгие предписания Закона. Да, нарушение могло и быть; но скорее всего евангелисты неточно пересказали события. Ведь их не интересовали ни юридические тонкости, ни хронологическая точность. Они честно передают то, как развертывалась драма, сохраняя цельность и последовательность повествования, однако между арестом Иисуса и заседанием санхедрина, а также последующим судом у Понтия Пилата могло пройти больше времени, чем явствует из их слов.

Восстановить ход разбирательства перед санхедрином задача непростая. Повествования Марка и Матфея (варианты одного и того же рассказа) иногда отличаются от повествования Луки, а Иоанн совсем не описывает слушание дела. В лучшем случае мы располагаем кратким греческим изложением разбирательства, которое шло на древнееврейском и, наверное, было гораздо длиннее. Полнее всего рассказано у Марка. Он указывает, что санхедрин "искал против Иисуса свидетельства, чтобы предать Его смерти", и, вероятно, близок к истине. Однако юридические формальности соблюдались тщательнейшим образом. Предпочтение было отдано нескольким обвинениям, из которых Марк упоминает одно — угрозу разрушить Храм. Как мы видели, строилось оно на извращении слов Иисуса. Но свидетели приводили слова эти по-разному, и обвинить Его не удалось — согласно Закону, подтвердить обвинение должны были двое или трое. Остальные обвинения тоже не подтвердились. Тем не менее Иисусу предоставили возможность возразить на них. Он отказался. Тогда первосвященник прямо спросил Его: "Ты Мессия?" Здесь, как мы видели, начинаются трудности, поскольку евангелисты неодинаково передают Его ответ. И все же первосвященник изобразил дело так, будто Иисус фактически признавался в том, что именовал себя Мессией. Более того, он назвал слова Иисуса богохульными. Суд единодушно поддержал его, и Иисуса обвинили в богохульстве — самом тяжком преступлении перед еврейским Законом.

Трудно сказать, в чем именно состояло "богохульство". Неясно, считалось ли само по себе кощунственным назвать себя Мессией. Скорее всего суть была в оттенках значений. В другом месте Евангелий обвинение в богохульстве связывается с тем, что Иисус оскорбил религиозные чувства ортодоксальных иудеев: во-первых, Он прощал грехи, то есть присваивал себе власть Бога; во-вторых, Он "называл Бога Своим Отцом" (в смысле, отличном от общепринятого "Отец всех израильтян"). По-видимому, оба обвинения отразились в дошедшей до нас беседе Его с первосвященником. Иисуса не только спросили, Мессия ли Он, — Его спросили, считает ли Он себя Сыном Бога. В Евангелии от Марка оба вопроса объединены, но у Луки Его сначала спрашивают: "Если

Ты Христос, скажи нам" (на что ответа нет), а потом: "Итак, Ты — Сын Божий?" (Он ответил: "Вы говорите, что я",-то есть как бы и не ответил, но слова эти можно было принять и за признание.) Создается впечатление, что здесь оборот "Сын Бога" не просто синоним слова "Мессия" — в устах Иисуса он обретает какой-то дополнительный смысл. Это звучит особенно подчеркнуто, когда Он говорит о "Сыне Человеческом", который "будет сидеть по правую руку Всемогущего Бога", связывая сам образ с древним видением окончательной победы, при которой "некто как сын человеческий" облекается высшей властью. Если под "Сыном Человеческим" Он разумел себя (что, как мы видели, не противоречит арамейскому словоупотреблению), священнослужители вполне могли усмотреть здесь богохульство, оскорбляющее самые сокровенные верования и чаяния евреев. Можно ли было подвести это под какое-либо юридически установленное преступление, мы определить не в силах, для этого у нас мало сведений. До сих пор мы во многом основывались на чтении между строк. Во всяком случае, после расследования Иисуса вывели к народу, как виновного в преступлении, с их точки зрения — ужасном. Но Каиафе удалось еще подыскать и обвинение, годное для римского суда: "Мессию" легко было заменить "царем евреев", а этого наместник уже не мог бы оставить без внимания. Обвинение в богохульстве больше не упоминается — для римского суда оно ничего не значило.

Итак, Иисуса обвинили перед наместником в том, что Он называет себя еврейским царем или, другими словами, главой мятежа против императора. Этому, наверное, сопутствовали еще два обвинения (так сказано у Луки, и не исключено, что это правда): Он возмущал народ и призывал не платить подати. Видимо, обвинения эти хранились "про запас". Другими словами, дело представили как чисто политическое, без какой бы то ни было религиозной окраски. Когда читаешь Евангелия, создается впечатление, что прокуратор был бы рад дело прекратить. В этом нет ничего невероятного. Наверное, он так бы и поступил, если бы обвинения переформулировали заново, чтобы они подпадали под юрисдикцию еврейского суда. У Матфея даже есть драматическая сцена, когда Пилату приносят сосуд с водой и он на глазах у всех умывает руки. Вряд ли это следует понимать буквально, но вполне вероятно, что прокуратору и впрямь хотелось "умыть руки". Он на опыте знал, как легко незаслуженно обвинить кого-нибудь из его бесчисленных подданных. Но раз священнослужители настаивали на смертной казни, ему приходилось доводить дело до конца.

Во время Пасхи национальные чувства были подогреты, и едва ли можно удивляться тому, что как раз тогда произошли беспорядки, потребовавшие вмешательства властей. Три "преступника" (как они названы в Евангелиях, использующих официально принятый термин для тех, кого мы могли бы назвать "борцами за свободу") находились под стражей и ожидали казни. Среди них был их предводитель, некий Варавва. Но сейчас прокуратору предстояло разобраться в деле совсем другого обвиняемого, Иисуса из Назарета, который, по утверждению священнослужителей, называл себя царем евреев. Может, он-то и был действительным предводителем "преступников"? Нам ничего не известно о том, какие были доказательства и как в точности проходило дознание. По Евангелиям, оно свелось к единственному вопросу: "Ты еврейский царь?", на который —. в этом согласны все евангелисты — Иисус отвечал: "Так говоришь ты". У Иоанна, кроме того, Иисус сказал в свою защиту, что Он не возглавлял мятежа, ибо у Него не было вооруженных последователей. Но сам Иоанн пишет, что допрос проходил при закрытых дверях, и едва ли он мог точно знать, что там было. Тем не менее слова эти соответствовали истине, и Пилат мог легко догадаться, что, каковы бы ни были "царские" притязания Иисуса (а Он от них не отказывался), для государства Он едва ли представляет опасность. Тогда понятно, почему Пилат не хотел выносить смертный приговор, несмотря на prima facie (На первый взгляд (лат)) презумпцию тяжкой вины, содержащуюся в обвинении.

Кроме того, у Пилата сложилось впечатление, что Иисуса любит народ. Желая угодить народу — а может, и осадить священнослужителей, которых он явно ненавидел и презирал, -— Пилат предложил отпустить Его. Но он ошибся. "Не этого человека, мы хотим Варавву!" — кричала, читаем мы, толпа по наущению священников. Сегодня нам из собственного опыта хорошо известно, как легко организовать "стихийное народное возмущение", и крикам о Варавве не надо придавать большой значимости. Однако прокуратору ничего не оставалось делать. Пока он все колебался, священнослужители выложили свой главный козырь: "Если ты Его отпустишь, ты не друг кесарю". Угроза ясна. Пилат к тому времени уже не раз сталкивался с местными властями, и у него были основания опасаться, что по их жалобам его вызовут в Рим, к императору (так потом и случилось). После этого он решил больше не спорить. В конце концов обвиняемый действительно называл себя царем и не отрекся от этого имени, хотя мог. Закон надо выполнять. Так что смертный приговор был вынесен).

Иисуса привели на место казни вместе с двумя соратниками Вараввы. Народ собрался смотреть, как римская юстиция будет наказывать трех "преступников" за их злодеяния. По жестокому римскому обычаю, всех троих распяли. Человечество, наверное, не изобрело более мучительной и страшной пытки. День кончился; по еврейскому Закону тела распятых полагалось убрать до заката. Иисус уже был мертв, других добили. Его сторонники спасли тело от надругательств, которым обычно подвергались тела казненных преступников, и погребли — в спешке, но вполне достойно, при помощи каких-то богатых людей. После заката жители Иерусалима и многочисленные паломники отправились праздновать Пасху, ибо по официальному календарю она уже наступила.

 IX

 Основные события

 3. Что было позже

Описанная в Евангелиях история не кончается смертью и погребением Иисуса. Дальше в них говорится, что он воскрес. Все авторы Нового Завета сходятся на том, что именно так и было. Как я уже сказал, это не убеждение, возникшее внутри Церкви; сама Церковь возникла вокруг этого убеждения, вера ее покоится на этой данности. Вот что может утверждать историк. Но может ли он пойти дальше испросить, что же произошло в действительности, на чем же основана вера в воскресение?

Воскресение Иисуса Христа нигде не описывается в Евангелиях как конкретное событие (хотя именно так оно представлено в некоторых апокрифах). Зададим же вопрос: почему Его последователи, знавшие, что Он был распят и умер на кресте, пришли к убеждению, что Он жив? В Евангелиях мы найдем два ответа: во-первых, гробница, куда положили тело Иисуса, оказалась пустой; во-вторых, некоторые ученики видели Его живым после смерти.

Прежде всего Евангелия сообщают, что в воскресное утро, после того как в пятницу Иисус умер, Его гробницу нашли пустой. Обнаружила это Его последовательница, известная под именем Марии Магдалины, которая пришла туда то ли одна, то ли с несколькими женщинами. При смерти Иисуса все они присутствовали. В этом Евангелия сходятся.

Евангелист Лука добавляет, что потом и другие подтвердили их слова: "Некоторые из наших пошли к гробнице и обнаружили, что в самом деле все так, как рассказывали женщины". Иоанн уточняет: ходили Петр и еще один ученик Иисуса. Описание того, в каком состоянии была гробница, сделано очень подробно. Они убедились (и даже более того) в словах Марии Магдалины, "увидели и поверили". Рассказано это с тем драматическим реализмом, который столь характерен для Иоанна, и очень похоже на свидетельство из первых рук. Возможно, так оно и есть; тогда именно это могло стать непосредственным основанием для веры "в телесное воскрешение". Но соотношение между "видением" и "верой" — одна из любимых тем Иоанна. И здесь он подводит к словам, которые, по первоначальному его замыслу, должны быть высшей точкой и главным выводом всего Евангелия: "Счастливы те, кто, не видев... поверили". Так что же, может, конструируя "идеальную сцену", в которой условия для веры, построенной на видении, максимально благоприятны, он пытался навести на мысль, что такая вера — не самая крепкая и не самая лучшая? Не исключено.

Во всяком случае, знаменательно, что это — единственный евангельский эпизод, из которого следует, что вера в воскресение Иисуса родилась, когда увидели Его гробницу. В Евангелиях Марка и Матфея женщинам является ангел и говорит им: "Его здесь нет. Он восстал". У Луки весть об этом приносят "два человека в сияющих одеждах?. В Библии явление ангелов — часто знак того, что передается "откровение", то есть истина, недоступная чувственному восприятию. Можно предположить, что в этом случае (как и в других, хорошо известных) речь идет об открытии, которое совершается за пределами непосредственно данного —г воображением или "вдохновением", чтобы получить подтверждение в последующем опыте. Если следовать этой аналогии, то увиденное только привело женщин в недоумение; потом же, выйдя за пределы чувственной данности, они поняли, что это значит. Однако понятое, скажем снова, еще нуждалось в дальнейшей "проверке".

На этой проверке и делают упор все евангелисты. Им, похоже, не очень хочется строить свою аргументацию на отрицательных свидетельствах ("не нашли тела Его", сказано в Евангелии от Луки), и они склонны свести их на нет. Согласно Марку, "женщины ничего никому не сказали" о виденном. По Евангелию от Луки, они сообщили ученикам Иисуса, "но их слова показались апостолам нелепой выдумкой, и женщинам не поверили"; причем ничего не говорится о том, дало ли какие-нибудь убедительные доказательства второе посещение гробницы. По Матфею, женщины шли рассказывать, но тут им повстречался сам Иисус, — а эта новость была уже куда более значительной. У Иоанна Магдалина, обнаружив гробницу открытой, с отодвинутым камнем, подумала, что тело кто-то унес, и тогда же рассказала об этом ученикам; но, как и в Евангелии от Матфея, встреча с самим Иисусом разрешает ее сомнения. Очевидно, евангелисты убедились (вероятно, на собственном опыте, когда пытались убедить других), что сама по себе пустая гробница, даже если в нее поверить, еще не доказательство. Тело могли унести враги или друзья2. Обе возможности принципиально допустимы (хотя, разумеется, их необходимо отвергнуть). Во всяком случае, евангелисты явно стремятся сосредоточить внимание не на том, что гробница пуста, а на том, что ученики видели Иисуса.

В других писаниях Нового Завета нигде нет упоминаний о пустой гробнице, хотя много сказано о воскресении Христа. Но, присмотревшись к языку этих текстов, можно прийти к выводу, что подразумевается больше, чем кажется на первый взгляд. Такие общие фразы, как "Христос... умер и ожил" или "быв умерщвлен во плоти, но оживлен в духе", действительно иногда встречаются. Но гораздо чаще мы читаем: "Христос воскрес из мертвых" или "Он погребен был и... воскрес в третий день". Отсюда напрашивается естественный вывод: воскресение как бы противостоит погребению. К такому же выводу можно прийти, внимательно читая другие отрывки, хотя там это не столь явно. Приведенные мною фразы, вероятно, восходят ко времени, предшествующему составлению Евангелий. Трудно отказаться от мысли, что именно так первые христиане представляли себе воскресение Господа. Для них, говоривших, что "Он восстал из мертвых", было само собой разумеющимся, что тело Его больше не лежало в гробнице; если бы гробницу пришли осмотреть, ее нашли бы пустой. Евангелия же дополняют это рассказом о том, что гробницу действительно осмотрели, и она оказалась пуста.

Те евреи, которые верили тогда в жизнь после смерти, представляли ее себе как жизнь тела, воскресшего после погребения. Тогда, может быть, ранние христиане, по другим причинам уверенные в том, что Иисус жив, пытались выразить эту уверенность в символах или образах, основанных на принятых представлениях? Может, именно отсюда взялись евангельские рассказы? Возможно — да, а может, и нет. Как мы видели, эпизод с женщинами, обстоятельно описанный в четырех Евангелиях, все-таки показывает, что одного свидетельства о пустой гробнице было недостаточно. По-видимому, евангелисты располагали целым рядом преданий, которыми нельзя было пренебрегать, так как они основывались на непосредственных свидетельствах. Однако эти предания не придавали связности их рассказу, да и скорее всего евангелисты плохо представляли себе, как ими воспользоваться.

Я бы сказал так: хотя общепринятая традиция говорила о воскресении Христа (нередко подразумевая, что Он вышел из гробницы, где погребли Его тело), в ней сохранилась и действительная память о том, что воскресным утром гробницу нашли открытой и, очевидно, пустой. Сначала увидевшие это смутились, не понимая, что произошло; потом они поняли, что Он каким-то образом покинул гробницу. Другой вопрос, правильно ли они поняли, и если да, то что это значило. Однако историк не вправе на это отвечать, и я воздерживаюсь от суждения.

Но как бы то ни было, главное значение придается свидетельству о том, что некоторые последователи Иисуса "видели" Его живым после смерти. Здесь мы уже вступаем на более твердую почву. Начать можно с самого раннего сообщения. Оно намного предшествует Евангелиям и приводится в одном из посланий апостола Павла, написанном примерно через четверть века после смерти Иисуса. Павел пишет, что до него дошли (очевидно, тогда, когда он принял христианство, то есть годами двадцатью ранее) сведения, хранимые и передаваемые преданием: "что Христос умер... и что Он был погребен, и что Он воздвигнут в третий день... и что Он явился Кифе, потом — Двенадцати; затем свыше чем пятистам братьям одновременно, из которых большая часть доныне в живых, а некоторые почили; затем явился Иакову, потом всем апостолам". По словам Павла, все христианские учители, как бы ни спорили они о других вещах, это признают.

Очевидно, что сам апостол почитал такое единодушие очень важным доказательством фактов: если кто-нибудь усомнится, правда ли это, пусть сам спросит у помянутых людей. Среди них -" Петр (Кифа), глава ближайших к Иисусу учеников, и Иаков, брат Иисуса. Павел хорошо знал их. Он встречался с ними и даже провел две недели с Петром, когда приехал в Иерусалим через несколько лет после распятия — не более чем через семь, а то и через четыре. Таким образом, у нас солидный набор свидетельств, весьма близких по времени к основным событиям. С этими людьми случилось что-то, о чем они могли сказать только: мы "видели Господа". Речь идет не о каком-то общем для христиан "внутреннем опыте", а о вполне определенных событиях, уникальных, неповторимых и обозначенных во времени.

Это мы и должны иметь в виду, читая на последних страницах Евангелий о воскресении Христа. Внимательный читатель тут же заметит такую подробность: последовательное повествование, охватывающее события со входа в Иерусалим до пустой гробницы, вдруг прерывается. Далее перед нами скорее набор разрозненных эпизодов. Правда, Лука и Иоанн не без искусства пытаются выстроить их в связное повествование, но результат выглядит ненатурально. Во всяком случае, это явно не один и тот же рассказ. Ощущение такое, будто эти события не увязываются между собой в единое целое. Они какие-то спорадические, ускользающие, хотя и оставили в сознании участников неколебимую уверенность в том, что им явился живой Господь.

Переданы эти события по-разному: некоторые рассказы — короткие, почти бесцветные описания — приводят лишь необходимый минимум фактов; другие — пространны, подробны и нарочито искусны. Но схема одна и та же: ученики "осиротели" (слово это — из Евангелия от Иоанна*), потеряв своего Наставника. И вдруг Он появляется — в комнате, на дороге, в саду, на склоне холма, на берегу озера, если они там. Сначала все изумлены, некоторые сомневаются, колеблются (об этом не всегда сказано прямо, но это можно понять), а потом вдруг узнают Его. Сомнений уже нет. В Евангелии от Луки мы читаем, как два странника заговорили с незнакомцем; он сел поужинать с ними, и вдруг "глаза у них открылись — они узнали Его". У Матфея (где повествование гораздо суше) — о том, как в Галилее ученики Иисуса вдруг ощутили Его присутствие, но лишь немногие сразу Его узнали, "хотя некоторые и засомневались"; тогда Он заговорил, и тут Его узнают все... Согласно Евангелию от Иоанна, Мария Магдалина в неясном свете раннего утра заметила кого-то в саду. Она думала, что это садовник, но он обратился к ней: "Мария". "Учитель!" — ответила она... Рыбаки плывут в лодке по озеру, возвращаясь с неудачной ночной ловли, и видят на берегу незнакомца, окликающего их. Он говорит им, чтобы они еще раз закинули сети, они так и делают — на сей раз сети полны. "Это Господь!" — восклицает один из них. — И правда, это Он... Вот основной мотив всех рассказов. В деталях они различаются, и попытка согласовать их друг с другом довольно безнадежна. При описании явлении, лежащих, ех hуроthesi (Гипотетически), на границе нормального человеческого опыта, если не за нею, едва ли можно требовать от авторов непререкаемой точности. И действительно, все их сообщения, если принимать их буквально, кажутся сомнительными или безнадежно противоречивыми. Евангелисты стремятся во что бы то ни стало оправдать, даже логически объяснить то, что для очевидцев было мгновенно пережитой, интуитивно понятой истиной, не нуждающейся в обосновании. Ученики были абсолютно уверены в том, что видели самого Иисуса. Больше сюда добавить нечего. Они снова обрели столь дорогую им личную связь с Иисусом, казалось бы, навеки утерянную. Как мы уже видели, значило это, что Он простил их, хотя они предали Его в "час испытаний". Теперь они были новыми людьми в новом мире — смелыми, верными, предприимчивыми — и возглавили движение, которое тут же распространилось с невиданной быстротой.

Несомненно, что-то изменило этих людей. Сами они говорили, что то была встреча с Иисусом. Проверить их слова нам не под силу. Предлагать другие объяснения, основываясь на какой-либо предвзятой концепции, вряд ли стоит. Ведь мы действительно не знаем, каков был характер этой встречи, что было "на самом деле". Если под этим мы подразумеваем то, что мог увидеть любой случайный наблюдатель, — вопрос останется без ответа. Но история не состоит из "голых фактов". В нее входит и то, какой смысл придавали событиям их участники; а реальность событий познается через доступные наблюдению последствия. В нашем случае значение и последствия "фактов" яснее, нежели сами "факты". Впрочем, такое уже бывало и с другими значительными явлениями в истории. Так что мы имеем дело с действительно "историческим" событием. Оно было высшей точкой всего, что случилось в жизни первых христиан, и жило в их памяти об Иисусе. Оно же стало точкой отсчета для событий, открывшихся вскоре всему миру. Именно из-за него ученики Иисуса сделались новыми людьми и родилась новая община, или, как сказали бы сами ученики, заново родился Народ Божий. Израиль восстал из мертвых, и они были в нем. Свидетельство их столь ценно именно потому, что они говорят из самого сердца нового творения. Они сами прошли через смерть к новой жизни. Тьма и отчаяние Страстной пятницы и горечь субботы лишили их жизнь всякого смысла. На "третий день" они, как сказал Павел, "воздвигнуты со Христом"; и это — исповедание веры едва ли менее значительное, чем провозвестие: "Христос воскрес".

"Явления" воскресшего Христа, как мы видели, происходили в очень ограниченный период времени и совсем не похожи на обычный для христиан "мистический опыт". Лука во второй своей книге (в Деяниях Апостолов) заключает пору "явлений" символической сценой: через "сорок дней" (число символическое) Христос исчезает с человеческих глаз ("облако скрыло Его от них"). Эта тема закончена. Такое никогда не повторится. Но весь Новый Завет свидетельствует о том, что реальное присутствие Христа в мире вовсе не прекратилось, когда окончились "явления". Неповторимые и короткие встречи с воскресшим Господом дали начало новым отношениям между людьми, которые и оказались вечными. Иоанн намекает на смысл новых отношений, повествуя о том, как воскресший Иисус дал хлеб своим ученикам; Лука тоже упоминает о них, говоря, что ученики "узнали Его, когда Он разламывал хлеб". Конечно, оба евангелиста напоминают о словах и действиях Иисуса во время Тайной Вечери. Несомненно, оба имеют в виду то "преломление хлеба", которое воплотило для них самый смысл христианского общения и осталось таким для нас. Господь присутствовал в общине, но это уже не было внезапным явлением — убедительным, но недолгим. Теперь Он пребывал с ней всегда, творя новую, общую жизнь.

По мере того как жизнь эта становилась все более зрелой, обретая новые перспективы, ее очевидцы все глубже понимали, что же произошло. Дело было не просто в том, что к ним вернулся утраченный ими Учитель. Сам Бог пришел к ним совсем по-новому. И все евангельские события предстали в новом свете. В Евангелии Матфея это видно из того, как он начинает и кончает свое повествование. В начале говорится, что истинное имя Иисуса — Еммануил, то есть "с нами Бог"8. Завершается же Евангелие словами воскресшего Господа: "Я с вами все дни до конца века"9. Значит, все описанное в середине — это история о том, как Бог пришел к людям, чтобы остаться с ними навсегда. И Церковь, основываясь на этом, взялась за непреходящее дело — стала создавать христианское богословие и христианскую философию жизни. Но это другая история, и она еще не окончена.

По мере того как жизнь эта становилась все более зрелой, обретая новые перспективы, ее очевидцы все глубже понимали, что же произошло. Дело было не просто в том, что к ним вернулся утраченный ими Учитель. Сам Бог пришел к ним совсем по-новому. И все евангельские события предстали в новом свете. В Евангелии Матфея это видно из того, как он начинает и кончает свое повествование. В начале говорится, что истинное имя Иисуса — Еммануил, то есть "с нами Бог"8. Завершается же Евангелие словами воскресшего Господа: "Я с вами все дни до конца века"9. Значит, все описанное в середине — это история о том, как Бог пришел к людям, чтобы остаться с ними навсегда. И Церковь, основываясь на этом, взялась за непреходящее дело — стала создавать христианское богословие и христианскую философию жизни. Но это другая история, и она еще не окончена.

Форма входа
Поиск
Архив записей
Друзья сайта
  • Создать сайт
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Все проекты компании